?

Log in

No account? Create an account
Империя, которую построил товарищ Сталин, была уникальной для своего времени, а потому и представлялась неразрешимой загадкой для всех, кто жил за пределами Советского Союза, даже для «братских» стран.

Это был средневековый анклав, причудой истории и судьбы вкрапленный на шестую часть суши в мир двадцатого столетия. По административной структуре СССР почти ничем не отличался от деспотии древности с неограниченным властью владыкой в столице и сатрапами в провинции.

Основу экономики страны, как и всюду, составляла добывающая промышленность, обсуживаемая исключительно заключенными, число которых к 1953 году составляло примерно 12 миллионов человек. ГУЛАГ, как правильно заметил Солженицын, по численности своего «населения» равнялся среднему европейскому государству, обеспечивая страну всеми необходимыми видами сырья, включая и золото, причем практически бесплатно.
Аграрный сектор империи обеспечивала многомиллионная армия колхозников, низведенная ниже уровня крепостных крестьян старых времен российского абсолютизма. Крестьяне не имели паспортов, никуда из своих деревень уезжать не имели права без специального разрешения местного «помещика» — председателя (даже на рынок), за свой труд фактически ничего не получали, если не считать знаменитых «палочек-трудодней», служа при этом резервом для пополнения ГУЛАГа и армии.

Так шло обеспечение страны продовольствием и другими сельскохозяйственными продуктами, фактически тоже бесплатно.
В строительных работах на всех нулевых и начальных циклах трудились заключенные, составляя 60 % от общего числа строительных рабочих, превышая даже долю строительных батальонов армии, представляющих еще один вид рабского труда. В обрабатывающей промышленности и на транспорте также трудились заключенные, но их доля была относительно низкой.

Однако, «вольные» рабочие, даже высокой квалификации, получали нищенскую зарплату, влача полуживотное существование, рискуя при этом за малейшую провинность оказаться по другую сторону колючей проволоки. Восемь миллионов человек находились под ружьем в вооруженных силах мирного времени.

Так существовал народ, протащенный через мясорубки бесконечного террора и самой страшной в истории человечества войны.

Итак:
12 миллионов в ГУЛАГе,

8 миллионов в армии,

30 миллионов в колхозах,

40 миллионов в промышленности…

И все рабы примерно одного уровня. Заключенных можно было безнаказанно расстреливать, морить голодом, убивать непосильной работой. Прав у них никаких не было, и даже само их существование, несмотря на количество, было государственной тайной, о которой запрещалось даже говорить вслух.

А уж тем более запрещалось говорить вслух об армии, кроме того, что она «непобедимая и легендарная». Но прав у военнослужащих было еще меньше, чем у заключенных. Не моргнув глазом, можно было на живых солдатах провести натурные испытания атомного взрыва, а затем бросить уцелевших без всякой медицинской помощи, взяв у них, правда, строжайшую расписку «о неразглашении». Даже умирая от лучевой болезни, они боялись рассказать сбитым с толку врачам, что с ними произошло.
Не было ничего хуже, чем вернуться из армии инвалидом. Все еще хорошо помнили многомиллионную армию инвалидов сразу после войны. Звеня многочисленными орденами и медалями, они собирались в крупных городах вокруг рынков и вокзалов, прося подаяния или пытаясь в меру своих сил как-то подработать. Все это были, главным образом, молодые парни в возрасте до 30 лет. Буквально в один день все они исчезли. По всем городам были проведены координированные облавы. Всех безногих и безруких покидали в машины и увезли. А было их несколько миллионов. Куда они все делись? Не то что говорить, но и думать об этом не полагалось. Любой генерал, а то и маршал мог точно так же исчезнуть, и никто не имел права о нем вспоминать. Если уж в годы войны били смертным боем и мочились на голову генерала армии Мерецкова, то и после войны с неменьшим энтузиазмом делали то же самое с маршалом Новиковым, генералом Телегиным, маршалом Яковлевым и многими другими.

С крестьянами вообще можно было делать что угодно. Им не полагалось ни пенсий, ни пособий, но при потере трудоспособности разрешалось кормиться с крошечного приусадебного участка, который, кстати, могли в любой момент отобрать, дом снести бульдозером, а самого либо посадить, либо выбросить умирать куда-нибудь в чистое поле. Методика уже давно была отработана.

С рабочими, от имени которых как «класса-гегемона» и творились все преступления, также никто не церемонился. Никаких средств борьбы за свои права рабочие не имели. За само слово «забастовка» произнесенное вслух, вполне можно было поплатиться жизнью. Безопасность труда находилась на первобытном уровне, работа шла на износ, условия работы были подчас каторжными, оборудование старым и изношенным, условия жизни просто немыслимыми, так что очень малый процент рабочих вообще доживал до своей нищенской пенсии.

Страна жила в неописуемой нищете. Мужчины донашивали военную форму и ватники, женщины тридцати лет уже выглядели старухами в платках и валенках. Человек в костюме считался справедливо либо большим начальником, либо шпионом, либо крупным уголовником. Модно одетая женщина, если она не была женой или любовницей какого-нибудь крупного функционера, рисковала попасть в зону за «низкопоклонство перед западной модой».

В несколько лучшем положении находилась немногочисленная техническая интеллигенция, выпущенная из тюрем и шарашек, увешанная лауреатскими медалями за проектирование и создание образцов нового оружия в годы войны и ныне. Ей и платили получше, и кормили посытнее, создав даже для кандидатов наук и полковников сеть так называемых лимитных магазинов с гораздо лучшим выбором товаров, чем для простого народа, дав им таким образом почувствовать сладостное чувство собственного привилегированного положения и временно забыть о своем собственном полном рабском бесправии.

Таким образом, при самом поверхностном анализе легко выявлялась примитивная схема рабовладельческого государства, где весь национальный доход присваивался и по собственному усмотрению распределялся самим Сталиным и его всемогущей номенклатурой…

Непрерывная истребительная война, которую коммунистический режим вел против народа, привела не только к физическому уничтожению или бегству из страны самой лучшей, работящей и талантливой части населения, но сказалась и на генофонде нации, резко снизив уровень духовной и нравственной культуры.
Возможно, именно такую цель коммунисты и ставили, проводя свой чудовищный семидесятилетний эксперимент над Россией, создав в итоге общество, где, по словам одного известного философа, «господствующим психологическим типом стал человек равнодушный». И следует добавить — совершенно безнравственный, с полностью потерянным понятием об «общественном благе» или гражданском долге, который если проявлялся, то лишь в доносах. В принципе, это было не так уж плохо. «Человек равнодушный» не задает вопросов, не лезет не в свое дело, поддается легкому внушению и еще более легкому управлению, ничем особенно не интересуется, рад своей «пайке», дающей возможность выжить, и даже по-своему счастлив.

Против этого человека велись все известные в мире типы войн: война на физическое истребление; психологическая война в невероятных размерах, ежеминутно подвергая его оболваниванию чудовищными дозами лжи и дезинформации; электронная война — эта новинка современного военного искусства, несмотря на необходимые для ее ведения огромные затраты, круглосуточно бушевала в эфире, чтобы отрезать его от каких-либо других источников информации, кроме официальных.
Биологическая война велась последовательно и продуманно в надежде мутировать человека с помощью недоброкачественных продуктов, спаивая его продуманными рецептами различных «бормотух».
Химическая война, может быть, велась и несознательно, но семидесятилетнее полное пренебрежение экологией превратило целые районы страны в зоны, совершенно непригодные для обитания, с отравленной водой и воздухом, где дети рождались либо мертвыми, либо уродами, а взрослые не доживали до 40 лет. Не хватало только атомной войны. Но и она уже была не за горами.

Все это было хорошо. Ведь подобный человек вполне устраивал разложившуюся и коррумпированную партийно-государственную номенклатуру, так как, не причиняя особых хлопот, позволял ей делать что угодно, наслаждаясь жизнью в «Зазеркалье». Но вот беда. Этот человек перестал работать. Все методы воздействия на него дали такой неожиданный побочный эффект. И заставить его работать уже было невозможно никакими силами. Человек стал слишком равнодушным. Вплоть до того, что матери послушно давали подписку не разглашать факта гибели своих детей в Афганистане или в результате бушующей в армии «дедовщины». До 1985 года ни одна мать фактически не протестовала ни против того, ни против другого.
Чудом сохранившаяся совесть нации была загнана в тюрьмы и лагеря или агонизировала в эмиграции. А сохранившаяся энергия нации, целеустремленно стремясь к привилегиям, отчаянно искала пути в «Зазеркалье» по партийным, чекистским, научным, культурным и даже спортивным каналам, либо перемещалась в торговлю, намертво сросшуюся с мафией и теневой экономикой, в свою очередь, нагло и открыто сросшуюся с партийной номенклатурой. Общество превратилось в змею, пожирающую собственный хвост…




(Игорь Бунич «Золото партии»)

Освоение Колымы

В старые времена Россия намывала на сибирских приисках примерно 30 тонн золота в год. Старые прииски, благодаря многолетней эксплуатации, были почти полностью вымыты, а годы лихолетья привели эти прииски в состояние полного запустения. Да и старый старатель с винтовкой в одной руке и с киркой — в другой, меняющий золотой песок на патроны и шкурки соболей, свободный и сильный — совершенно не вписывался в структуру нового государства. Новые времена рождали и новые методы.

Еще в начале века геологоразведка обнаружила большие пласты золота в долине реки Колыма, впадающей в Ледовитый океан на крайнем северо-востоке Якутии. Пустынный край вечной мерзлоты, где реки 285 дней в году были скованы льдом, а первобытное местное население — немногочисленное и кочевое — занималось, главным образом, рыболовством, поскольку даже олени не могли выжить в тамошних условиях, не привлек внимания ни русского правительства, ни частных лиц. Эксплуатация недр в таких условиях считалась нерентабельной и просто невозможной. Но большевики именно для того и появились на исторической сцене, чтобы «сказку сделать былью».

Летом 1932 года 12000 заключенных, бывших зажиточных крестьян с Украины, Дона и центральных областей России, были высажены в Магадане под конвоем 2500 солдат ГПУ при двухстах овчарках. Целью «экспедиции» было немедленное начало эксплуатации золотых россыпей, обнаруженных на Колыме.
Неизвестно, кто задумал и планировал эту операцию, но заключенные были доставлены в одних рубахах, конвой — в гимнастерках, и только овчарки имели шубы, но это и их не спасло. Грянувшие в сентябре морозы погубили всех.
Вымерли все до единого человека, включая охрану и сторожевых собак.
Летом 1933 года в Магадан было доставлено 32 тысячи заключенных, экипированных немного лучше. Зимой удалось выжить одному из пятидесяти. Летом 1934 года прибыло еще 48 тысяч человек. Зимой 1934–1935 годов снова вымерли все заключенные, но уцелела охрана. Летом 1935 года доставлено было 38 тысяч человек. В этом и заключалась основа экономики социализма. Бессчетный расход людей, которые, как считалось, оправдывали свою гибель двухмесячным рабским каторжным трудом, был главным двигателем сталинской экономики и всего, как мы уже говорили, государственного прогресса.

Золотые прииски работали и давали продукцию. Из Москвы был спущен жесткий план по добыче, невыполнение которого беспощадно каралось. Все руководство системы колымских лагерей держало головы на кону. Уже в 1934 году добыча золота достигла уровня 1913 года. В 1936 году этот уровень был превышен вдвое. К началу войны добыча золота достигала 250 тонн. За это время только на колымских рудниках погибло более 600 тысяч человек. Особенно страшными были четыре предвоенных года, когда на прииски стало массами поступать население крупных городов. Их жизнь на приисках редко продолжалась более пяти недель.

Вместе с тем, несметные богатства были обнаружены на севере Красноярского края, где в 1935 году началось строительство Норильского обогатительного комбината. Норильская руда, которую до сих пор продают за валюту, пользовалась огромным спросом в стране и в мире. Здесь все развивалось по колымской методике. Заключенных, кто в чем был взят, летом доставляли на баржах в порт Дудинка, где к началу сентября температура воздуха достигала — 45 градусов по Цельсию. На комбинат людей гнали либо колонной, либо на открытых платформах знаменитой железной дороги Дудинка-Норильск. К месту работ прибывала десятая часть. Остальные гибли в пути. Прибывшим выдавали ломы и кирки и заставляли на морозе и убивающем ветру копать себе землянки. К утру следующего дня погибали все. Работу продолжали вновь прибывшие, и так шло до бесконечности, но уже в 1936 году первые суда с норильской рудой появились в европейских портах, давая Сталину устойчивую прибыль в твердой валюте.

Так было везде. Люди гибли миллионами, и в 1939 году у Сталина были все основания сказать, что «социализм в СССР в общих чертах уже построен». Он мог быть доволен. Придуманная и разработанная им система работала и по вертикали, и по горизонтали. Творились просто чудеса. За тюремной решеткой конструкторы и инженеры создавали проекты нового оружия, получая при этом в качестве привилегии ненормированный хлеб и полстакана сметаны. Заключенный Туполев создавал новые, невиданные по дальности полета самолеты, способные перелететь через Северный полюс в Америку. Заключенный Рамзин создавал новые прямоточные котлы для боевых кораблей, а заключенный Королев уже разрабатывал ракетную технику, предвосхищая выход в космос. И они были довольны, они ценили свои привилегии, ибо миллионы других заключенных трудились в шахтах, на рудниках и на приисках за «пайку», которая могла поддержать силы в течение не более двух недель, еще не понимая, что их смерть запланирована так же, как и их двухнедельная работа, когда на смену им придут другие заключенные.

Армия, невиданная по силе и численности, готовилась к походу, ожидая, как в песне: «когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, и первый маршал в бой нас поведет!».

(Игорь Бунич “Золото партии”)
В начале ноября 1996 года председатель Комитета финансов Петербургской администрации Игорь Артемьев с удивлением узнал, что его ведомство задолжало «Онэксимбанку» 67 970 202 654 конкретных рубля и еще 33 абстрактных копейки. Нельзя сказать, что г-н Артемьев воспринял это известие, не моргнув глазом. К слабой радости чиновника, банкиры хотя бы не требовали денег, отдавая себе отчет в том, что их у города нет (труженики Смольного могли бы, разве что, скинувшись, пожертвовать из старых личных запасов на погашение долга 33 копейки).
Не требуя денег, банкиры хотели другого. В середине ноября 1996 года «Онэксимбанк» обратился в Комитет по управлению городским имуществом и предложил в счет погашения долговых обязательств Петербурга передать акционерному обществу закрытого типа «Международный центр делового сотрудничества» дом N6 по площади Пролетарской Диктатуры («Дом политпросвещения», расположенный напротив от Смольного). Выгода банкиров была проста: контрольный пакет акций АОЗТ как раз и принадлежал «Онэксимбанку», который в таком случае de facto стал бы владельцем великолепного делового центра прямо напротив вместилища петербургских властей (дополнительная прелесть здания, на которое позарились банкиры, заключается в том, что и администрация Ленинградской области тоже находится от него всего в нескольких шагах, — а хорошо известно, что ничто в России так не способствует процветанию бизнеса, как близость к власть имущим).

Об умопомрачительных обязательствах города перед «Онэксимбанком» в Комитете финансов узнали из письма заместителя председателя КУГИ Георгия Грефа.
Г-н Греф спрашивал коллег из финансового комитета, стоит ли отчуждать «Дом политпросвещения» за долги города, и предлагал предоставить в КУГИ информацию о тех удивительных обстоятельствах, которые привели к возникновению такого неожиданного и неприятного долга.
Между тем именно этой информации, к удивлению г-на Артемьева, в финансовом комитете как раз и не оказалось. Да и предшественник г-на Артемьева на посту руководителя финансового комитета Алексей Кудрин, убывая на повышение в Москву (руководить Контрольным управлением в администрации Президента), ни о каких договорах с «Онэксимбанком» не вспоминал.
И тогда документы, неоспоримо доказывающие существование весьма солидного долга, любезно предоставили городской администрации сами банкиры.
Беглое знакомство с бумагами, поступившими в финансовый комитет, позволило г-ну Артемьеву с достаточной степенью достоверности предположить, что прежнее руководство города с августа 1995 года с удивительной последовательностью делало все, чтобы Петербург оказался в должниках у банкиров — и, значит, потенциально еще тогда было готово отдать коммерческой структуре шикарное здание на площади Пролетарской Диктатуры.

История с возникновением долга началась в мае 1995 года, когда начальник Центральной медикосанитарной части N 122 Яков Накатис и директор НИИ электрофизической аппаратуры (на балансе которого находится комплекс зданий ЦМСЧ-122) академик Владимир Глухих обратились к мэру Петербурга Анатолию Собчаку с просьбой помочь получить в кредит 15 миллиардов рублей — для приобретения медицинского оборудования. Возврат кредита медики обещали осуществить за счет средств, полученных в процессе эксплуатации современной медицинской техники. Мэр думал два месяца, после чего начертал резолюцию: «Кудрину, Путину: прошу проработать вопрос о льготном коммерческом кредите под нашу гарантию, но денег из бюджета не давать».
После этого события стремительно понеслись к развязке. По личному совету г-на Собчака руководители ЦМСЧ-122 обратились к Виктору Халанскому, который возглавлял Главное управление Центрального банка России по Санкт-Петербургу, а уж г-н Халанский присоветовал медикам пойти за кредитом в «Онэксимбанк». И уже 8 августа 1995 года Комитет экономики и финансов заключил с «Онэксимбанком» договор поручительства PR/95/ 020, в соответствии с которым город принял на себя обязательства по погашению суммы кредита (искомые 15 миллиардов рублей) и процентов по нему в случае невыполнения ЦМСЧ-122 своих обязательств перед банком.
Уже в этом договоре поручительства таились некие странности, которые позднее сыграли достаточно существенную роль при определении суммы, которую город оказался должен банкирам. Первый заместитель председателя Комитета экономики и финансов мэрии Анатолий Зелинский, подписавший соглашение, почему-то не обратил внимания на некоторые разночтения между договором поручительства и кредитным договором, заключенным в тот же день непосредственно между «Онэксимбанком» и ЦМСЧ-122. Кредит был предоставлен из расчета 100 процентов годовых до 20 мая 1996 года, в договоре поручительства, однако, почему-то оговаривался годичный срок возврата кредита. Кроме того, в договоре поручительства оговаривался размер пени за несвоевременный возврат кредита — пятая часть процента от всей суммы долга за каждый день просрочки, а вот в самом кредитном договоре размер пени был существенно выше — половина процента за день.
А уж подписав документы с незамеченными изъянами, городская администрация и вовсе благополучно забыла о существовании как поручительства, так и самого кредитного договора, решив не интересоваться дальнейшей судьбой денег. А зря. Потому что ЦМСЧ-122, получив деньги, не стала заботиться об их своевременном возвращении (отдавать кредиты в России пока как-то не очень принято — позднее г-н Накатис открыто признают, что речи о возврате кредита из средств ЦМСЧ-122 не было с самого начала: «Подобные вложения не могут быть возвращены иным образом, кроме оказания медицинских услуг населению города»), а «Онэксимбанк», имея на руках гарантии петербургского бюджета, решил, видимо, до поры беспокойства о судьбе денег не проявлять. Проценты и пени на невозвращенные средства тем временем росли как на дрожжах, радуя отзывчивые на шелест купюр банкирские души.
Шло время, снижалась ставка рефинансирования Центрального банка России, но руководство ЦМСЧ-122 даже и не подумало о том, чтобы хотя бы перезаключить кредитный договор. Вообще-то обычно при снижении ставки рефинансирования кредитные договоры перезаключаются по взаимному согласию сторон (а если банк не идет на уступки, добросовестный должник принимает меры по немедленному возврату кредита и заключению нового кредитного договора на более выгодных для себя условиях). Ставка рефинансирования ЦБ за время действия договора упала с 80 до 60 процентов, а в зоне действия кредитного договора между «Онэксимбанком» и ЦМСЧ-122 время как бы остановилось: проценты так и рассчитывались, исходя из первоначальной ставки — 100 процентов годовых. Не думая возвращать долг, руководство ЦМСЧ-122 вполне логично не придавало значения такой мелочи, как снижение его суммы.
В довершение всего, до ноября 1996 года ни «Онэксимбанк», ни ЦМСЧ-122 не потрудились поставить Комитет финансов в известность о неисполнении медиками своих обязательств. В свою очередь и чиновники не проявляли ни малейшего любопытства о судьбе кредита (совершенно не исключено, что это объясняется банальным разгильдяйством, однако справедливости ради стоит обратить внимание на то, какие именно выгоды в результате принесло это «разгильдяйство» оборотистым банкирам).
К 1 ноября 1996 года сумма задолженности ЦМСЧ-122 перед «Онэксимбанком» с учетом штрафных санкций очень удачно для банкиров выросла как раз до 67970202654 рублей 33 копеек (деньги счет любят, а уж считать банкиры умеют). Только тогда «Онэксимбанк» сподобился уведомить поручителя о невозвращенном кредите. В финансовом комитете бросились искать злополучный договор, по которому город влез в столь изрядный долг, но ничего похожего не нашли. Зато в банке абсолютно все необходимые бумаги нашлись моментально.
Чиновники бросились сурово стыдить и укорять должников, призывая их срочно вернуть «Онэксимбанку» долги и не ставить город в неудобное (и крайне невыгодное в финансовом плане) положение. Однако вместо денег начальник медсанчасти г-н Накатис неожиданно передал в Комитет финансов письмо, в котором спокойно сообщил, что полученный кредит использован на закупку медицинской аппаратуры фирмы «Siemens». «Оборудование получено в полном объеме, зачислено на балансовый учет», — уверил г-на Артемьева начальник ЦМСЧ-122. Правда, о возврате денег в письме медицинского начальника речи почему-то не было — вместо этого письмо содержало туманные намеки на то, что при оформлении кредитного кредитного договора устно оговаривались «вопросы косвенного возврата кредита» в виде неких медицинских услуг.
Логично было бы предположить, что, получив дорогостоящее оборудование, медики сразу бросились пользовать страждущих. Однако к январю 1997 года об этом речи не было: г-н Накатис сообщил, что в ЦМСЧ-122 «ведется разработка, планируется внедрение программы медико-социальной помощи деятелям культуры, ветеранам спорта и спецподразделений оборонпрома». Между тем, пока программа не внедрилась, ЦМСЧ-122, активно используя новое оборудование, зарабатывает деньги на платных услугах, не испытывая ни малейшего желания делиться с городом.
Обширная переписка между руководством Комитета финансов и начальством ЦМСЧ-122 привела только к тому, что все осталось на своих местах. Аппаратура фирмы «Siemens» (интересы которой в Петербурге, кстати, частенько незаметно лоббировал сам г-н Собчак) осталась у медиков, которые с удовольствием извлекают из ее использования отнюдь не эфемерные материальные выгоды; город же остался с огромным долгом московскому коммерческому банку и без перспектив в обозримом будущем этот долг отдать. Добрые банкиры, правда, согласились приостановить начисление процентов на сумму кредита, «заморозив» размер задолженности по состоянию на 1 ноября 1996 года. Правда, рассчитываться по чужим долгам городу, видимо, все же придется: юристы городской администрации не видят оснований для того, чтобы признать невыгодный для Петербурга договор поручительства недействительным (можно, правда, в судебном порядке добиться некоторого — но очень несущественного — снижения суммы задолженности). Так что не исключено, что с «Домом политпросвещения» (или еще с каким-нибудь зданием из числа приглянувшихся банкирам) городу все-таки придется расстаться.
Г-н Артемьев, правда, попытался уяснить для себя мотивы, двигавшие представителями прежней петербургской администрации, когда они поручились за контору, которая с самого начала даже не собиралась возвращать многомиллиардный кредит. Однако г-н Зелинский, чья подпись красуется под злополучным договором поручительства PR/95/020, по-прежнему работает заместителем г-на Кудрина, но уже в Кремле -и поэтому теперь не считает нужным объяснять свои действия какому-то чиновнику какой-то Петербургской администрации. Поэтому вопрос о том, был ли в 1995 году г-н Зелинский столь наивен, что искренне рассчитывал на честность российских предпринимателей, или же им при подписании договора поручительства двигали какие-то иные мотивы, так и остался без ответа…

Русский песец

У кремлевского пацанья – истерика. За двадцать с лишним лет они так привыкли к жирной жизни с отсутствием даже тени ответственности, что не заметили, как изменился мир, а вместе с ним – и отношение к русской мафии, крепко вцепившейся во власть в России.

Наши бандиты с такой отвагой несли «вахту» в презираемой ими «рашке», столь упорно и увлеченно вывозили отсюда награбленное, что «прощелкали» момент, когда «концепция изменилась». Ведь как сладко было в «лихие девяностые»: кооперативно «поураганили», набив карманы миллиардами и накупив вилл в «проклятых западных куличках» и отправив туда своих жен и детей с «блядчонками», свалить ответственность на полупьяного дедушку Ельцина. Потом – организовать ползучий спецпереворот в Кремле и, вцепившись в руль государственного управления, возвестить миру о том, что отныне они – «самая крутая бригада», которой не гнушаются пожимать волосатые лапы серьезные дяди из Белого Дома и европейских стран. Пацанское презрение, конечно, никуда не делось, и в каждом заявлении, предназначенном для внутреннего употребления, сквозил подтекст: «Как ловко мы облапошили этих ушастых фраеров! Мы – фартовые, и пахан наш – красавчег. Вот уже и нефтянушка – почти по двести «зеленых», а будет и по триста! Покупайте, лохи позорные, платите и целуйте нас в уста, которые «не говорят по-фламандски», а то мы обидимся, и взвинтим бочку до пятисот! Куда ж вы денетесь, убогие? – заплатите за милую душу. А мы прикупим еще яхточек и приедем к вам немного потратить да поразвлекаться с вашими продажными девками под пение не менее продажных политиков, которых для форсу бандитского именуем «нашими лоббистами». А потом – конвертируем часть своего «общака» обратно во власть, и продолжим жирный банкет. Эта музыка будет длиться вечно, потому что Мафия бессмертна! Не верите? – спросите у своих Аль-капон!..»

Но мир менялся, в отличие от кокаинового дыма и вкуса текилы. А «братва» этого так и не заметила. И вот уже рукопожатия становились вялыми, и взгляды в сторону нашего «подзаборья» хмурились все чаще, и в адрес «главного пахана Всея Руси» зазвучали оскорбительные словечки: то вошью рычащей назовут, а то и вовсе – оставят пить чай в компании безмозглой коалы. Разумеется – это все «от зависти» перед величием и могуществом бригады, «сделавшей необъятную территорию вместе с его лопоухим населением». Хуже того: мир усомнился в поддержке самодостаточной банды «многонациональным народом России»! И пацаны включили пропаганду на полную мощь. В ходе «прожаривания» мозгов жертвы достаточно быстро выяснилось, что жертва – ограбленная, униженная и отметеленная – целиком и полностью разделяет взгляды участников нашей «политической малины». Она, конечно, не имеет ни вилл, ни яхт, – но ведь не каждому дано взлететь столь высоко и обрести подобные блага! Кто-то должен и в грязи копаться, а кому-то суждено блистать золотою молью на вершине блатного мироустройства, так что – терпите и гордитесь, россияне…

«Стокгольмский синдром», внедренный с экранов нашего криминального телевидения, овладел большинством населения, превратив его в покорную зомбированную массу, сочувствующую распоясавшейся от безнаказанности кучке бандитов, распустивших «пальцы веером» и держащих за спиной ядерную дубинку. Время от времени из своей кротовьей норы вылезает какой-нибудь государственный «промокашка» и начинает размахивать ножичком перед лицом международного сообщества, предупреждая: «Если не прекратите на нас наезжать – грохнем так, что захорошеет всем. Видите, как трясет украинского соседа? – и это мы еще разминались. А ведь можем и начать. Чуете дым от нашей помойки? – это мы давим бульдозерами ваш вонючий сыр, оставив населяющим наш сортир терпилам постный шиш с прогорклым маслом. Верите, что мы способны его уморить? Вот и правильно, что верите. Так что заканчивайте нас бесить и не пущать в свои развращенные гейропы, а то ядрёная катапульта уже заряжена ржавым ведром с радиоактивными помоями. Саданем так, что век размножаться не сможете…»

Нельзя сказать, что бандитская риторика ни на кого не действует: миру есть что терять, а ситуация в Украине – то тлеющая, то воспламеняющаяся – показатель хрупкости и нестабильности не только в отдельном регионе планеты, но и цивилизации в целом. А поскольку «кремлевские пациенты» настолько разъярены реакцией западной общественности, что истерят все чаще и громче – причем, маятник психоза качается с амплитудой от мольбы о милости до проклятий и угроз взорвать к чертям всю планету – у Запада остается не так много времени на «решение проблемы», а именно – окончательное отстранение от власти в России зарвавшейся лубянской группировки. Что происходит в голове у Путина – сложно понять. С одной стороны, он пытается демонстрировать несгибаемость, выпуская на арену цирка ставшего уже профессионалом в клоунаде главу Госдумы Нарышкина, которого в силу запаха политической помойки уже давно не впускают практически никуда; с другой – отправляет в Малайзию с поклоном и без того бледную от печали «миротворческую лошадь».

Можно не сомневаться: никакие угрозы и посулы в итоге действия не возымеют: санкции будут лишь усиливаться, шлагбаумы – закрываться, а послы пацанья – изгоняться из политических клубов. Если понадобится – Лубянскую Антинародную Республику, в которую превращена Россия, выгонят и из ООН. Но это – если понадобится. А пока ее будут возить мордой на сентябрьской Генассамблее, где, говорят, должен появиться и сам Вован. Его, конечно, выслушают, как и положено по протоколу, после чего – с нескрываемым удовольствием окунут в таз с его же помоями нескончаемого вранья…

Между тем, по городам и весям России уже тянется шлейф предательского шепотка: «Вот пушной песец подкрался, постучавшись в нашу дверь». И это, действительно, так. Ведь то, что у какой-нибудь Вальки-полстакана не урчит в животе – еще ни о чем не говорит. У многомиллионных Ивановых, Петровых и Сидоровых – очень даже урчит, и с каждым днем – все сильнее. И чем яростнее гуляет ветер в их карманах – тем больше «надувает в голову» разных антикремлевских мыслей. А, как известно, от крамольной мысли до осознанного действия – всего пара шагов: через объединение и формулировки побудительного мотива. Потому и нагнетается полицейщина, и вводятся драконовские законы, и набирает обороты пропагандистская машина, которая, кстати сказать, все чаще проворачивается вхолостую. И раздробленное, буквально раздавленное в пыль общество вот-вот начнет собираться «в кучу», гонимое порывами шквального ветра кризиса и подталкиваемое нарастающей яростью возмездия вкупе с жаждой справедливости. Ведь если суммировать народные настроения, то звучат они примерно так: «Нам обещали терпимую жизнь и свет в конце ипотеки; мы сняли с себя последние штаны и молчали «в тряпочку», а нас опять обобрали и поимели орды чиновников, чекистов и примкнувших к ним жирных попов. А не вспомнить ли нам завет Александра-свет-Сергеевича Пушкина?» И понесутся клочки по закоулочкам с пьяным извозчиком, хлестанувшим неуправляемую «Птицу-Тройку», чтобы «вспомнить все» – исторически ужасное, но до боли знакомое, ибо иначе мы вовсе не умеем:

Мы добрых граждан позабавим,
И у позорного столба
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим…

И ведь удавят, и развесят на фонарях, как елочные игрушки…

Потому и истерит «братва», и грозит всему миру «игрой на опережение», поскольку попасть в лапы собственного презренного плебса, ими же опущенного и оскотиненного, для нашей бригады – страшнее Гааги и Нюрнберга вместе взятых. И пока песец охаживает захолустья, выметая лисьим хвостом последнее – скребет пацанье «по сусекам» в ненасытной надежде успеть хапнуть еще оставшееся и смыться, вскочив на трап взмывающего ввысь последнего частного самолета. Возможно, кто-то и успеет выскользнуть из объятий русского песца, а кто-то и задохнется, утешая себя мыслью, что зверь, конечно, жесток, но мех его ценится во всем мире…

Александр СОТНИК
Источник: glavpost.com
"Плевать, что будет с этой страной"

С какого-то момента мне стало совершенно плевать, что будет с этой страной. Более того — не просто плевать, не просто безразлично, а… Впрочем, прокуратура запрещает говорить, что я действительно думаю по этому поводу.

Я не могу ничего изменить в этой стране, где две трети населения съело свой мозг, где зомбоящик превратил людей в не желающую думать орущую протоплазму с пеной на губах — да ладно бы просто не думающую, действующую! — где сто миллионов фанатичных фашиствующих зомби вылезло на поверхность, где жены отказываются от своих погибших мужей-солдат за деньги, где родители своим молчанием отказываются от своих оказавшихся в плену сыновей, а дети приходят на могилу погибшего на «Курске» отца с портретом человека, сказавшего «Она утонула». И про десять долларов тоже сказавшего.

Мне совершенно плевать, как так произошло. Плевать на причины, по которым люди съели свой мозг. Плевать. Не интересует.

Мне уже даже не жаль, что у меня больше нет страны. Эта территория, населенная этими людьми — это не моя страна.

Впрочем, чего там, она всегда была такой. У них было десятилетие свободы, с девяносто первого по двухтысячный, они не завоевали эту свободу — им дали её, дали бесплатно, даром, только живите, стройте свое будущее! — но они не могут жить свободными, им страшно жить свободными, и эту доставшуюся им бесплатно свободу они с величайшей радостью при первой же возможности обменяли обратно на «вертикаль власти», на «мочить в сортире», на стабильность, величие, подполковника кгб, портреты Сталина и крымнаш. Сами. Принесли обратно на блюдечке. Вместе с поводком и намордником.

Мне плевать, как так получилось. Плевать, что с ними будет. Плевать, что будет с этой территориией — именно территорией, страны уже нет, как нет и нации, лишь группки атомизированных озлобленных зомби, ненавидящих всех остальных, кто не входит в их стаю. Плевать. Жизнь в гетто — любви к гетто не способствует.

Я ничего не могу изменить, хотя видит бог, я пытался. Я правда пытался.
И если бы эта страна провалилась в яму сама по себе — еще полбеды. Но ей же мало убивать только своих собственных граждан. Ей же обязательно нужно убивать еще и чужих. Жечь в танках не только своих детей, но и чужих. Зомби не хотят убивать только друг друга. Зомби хотят убивать еще и людей.

Да, империя разваливается, по историческим меркам ей осталось недолго, и что будет дальше — очередная кровавая гражданская мясорубка ли, нефть в обмен на продовольствие и внешние управление ли, Китай ли от моря до моря, группка дробленых бандитских православных днр-лнр на одной шестой части суши, от которых весь остальной мир отгородится каменной стеной, отобрав предварительно ядерную дубинку, православный игил или настоящий игил и неизменно последующее за ним средневековье в прямом смысле этого слова — уже плевать.

Как именно умрет эта территория — уже не важно. Мне уже не важно.
Страшно лишь от того, что Мордор, издыхая, утащит с собой еще и тысячи и тысячи жизней нормальных людей.

Я ничего не могу изменить в этой стране. Я пытался — мы пытались — но не смогли. Их больше. Их много. Их миллионы.
Но все равно — извините.

Аркадий Бабченко
Источник: echo.msk.ru

Лохи

Кто такие Лохи? Обычно рисуется образ этакого простофили - которого легко обмануть, деревенского жителя, но это немного не так. Лох - это состояние души, это - психотип. Рассмотрим примеры: некоторые автомеханики (подчёркиваю, некоторые) - типичные лохи! С грехом пополам окончившие школу они, так сказать, "освоили" ремонтный автобизнес.)) Они не знают и не умеют правильно писать названия автозапчастей, вместо "сайлент-блоки" - пишут коряво "цилинблоки")). Лох-механик уверен, что гайки и болты в машине нужно закручивать максимально прочно)). Потому такой автолох изо всех сил затягивает болты, но даже этим не удовлетворён и тогда он надевает на ключ отрезок трубы и поворачивает ещё пару оборотов!! Естественно, что такие гайки и болты потом можно срезать только "болгаркой" или автогеном... Ибо Лох-автомеханик и не подозревает, что такое крутящийся момент, кто такой Ньютон и тому подобное...

На людях и в быту Лохи любят одеваться тепло в любую погоду... Лето или зима Лох всегда укутан по самые глаза. Даже находясь дома - лохи никогда не раздеваются догола, чтобы дать телу отдохнуть и напитать его кислородом. Мужчины-лохи меняют носки один раз в неделю!)) Кто видел, как носки ставят в угол как сапоги, ибо они одервенели?!

За столом Лохи любят смачно чавкать, а после еды обязательно рыгнуть. Практически все Лохи курят и пьют. Никто из них не занимается спортом. А на такой вопрос Лох обычно отвечает, что мол, он много работает и на занятие спортом у него просто нет времени. Однако если ему предоставить такое время, то Лох всё равно не станет заниматься спортом, найдя другую причину. Но истинная причина состоит в том, что Лох просто не верит, что спорт приносит пользу телу и укрепляет здоровье. Ибо Лох считает, что здоровье оно либо есть, либо его нет. Как Бог даст, Матушка-природа и т.п.
В общении с людьми Лох крайне недоверчив и очень любит рассказывать про себя всякие небылицы о том, что он богат, успешен ,и вообще, ну в полном ажуре.))

Однажды в поликлинике я стоял в очереди и ко мне подошла женщина-лохушка с ребёнком, придя на приём она не спросивши очереди просто простояла несколько часов (не понятно на что рассчитывая) и спрашивает у меня не пропущу ли я её вперёд. Но передо мной стоял мужик, типичный представитель быдла-лоха. Говорю обратится к нему. Женщина просит теперь его, выясняется, что он живёт в соседней деревне. Началась мирная соседская беседа, но тут открылась дверь в кабинет и лох тут же забыв про женщину-соседку и её просьбу влетел в кабинет. Мне стало противно. ...продолжение следует...